СЦЕНЫ ИЗ ДАЧНОЙ ЖИЗНИ (пьеса) 2008

Филипп Канонит

 

Иван Тихомирович – капитан 1-го ранга в отставке.

Зинаида Сергеевна – его жена, пенсионного возраста.

Борис Леонидович, по прозвищу Капитоша – друг семьи, школьный учитель. Пенсионного возраста.

Эгмонд Арнольдович – участковый. Пенсионного возраста.

 

Дачный подмосковный участок с плодовыми деревьями. Справа двухэтажный бревенчатый дом с терраской. В глубине, невысокий крашенный в зеленую краску забор с калиткой. На траве, посреди, покрытый белой скатертью и сервированный к завтраку, стол и три ротанговые кресла. Слева, у забора, старый вяз.

Зинаида Сергеевна в круглых очках, сидя за столом, вяжет на спицах. На плечах ее выцветшая шаль. Иван Тихомирович в белой майке, просторных шароварах и домашних тапочках, рубит у вяза полено. Слышно, как он приговаривает «а мы его вот так!»… «врешь! у меня не забалуешь!»… и тому подобное. Зинаида Сергеевна при каждом ударе топора отрывается от вязания и поверх очков с любовью смотрит на мужа.

 

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вы бы, Иван Тихомирыч, передохнули немного… Полно уж молодиться-то…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (замахиваясь топором, не слушая): А мы его вот та-а-ак!...  (ударяя по полену) Хвать!...

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (совсем оставляя вязание): Да вы, Иван Тихомирыч, слышите меня аль нет? Что это вы за моду взяли, каженний день с утра пораньше топором махать?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (замахивается топором, но останавливается. Осердясь): Да что ж вы, Зинаида Сергевна, опять за свое принялись! Будто не знаете! Не трусцой же мне бегать! Я, мать моя, мало того, что общественно полезным трудом занимаюсь, так еще в спортивной форме себя содержу!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Господь с вами, Иван Тихомирыч, что ж это за общественно-полезный труд? Да и на кой нам дрова? Добро бы печку топили. А то, слава богу, есть и газ и элекстричество… Вы бы лучше позавтракали. Или зря я на стол накрывала?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (хмуро): Не надо дров, так я воды натаскаю…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да куда ж нам воду-то? У нас ведь водопровод!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (в сердцах бросая на землю топор): Тьфу!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, отец мой, да тебе слово поперек не скажи!.. Уж ты не серчай, руби себе на здоровье! Я о чем хлопочу-то: вы бы, Иван Тихомирыч, позавтракали. Видано ли это дело, только встамши, да на голодный желудок, дрова рубить. Работа-то не убежит, а кофей, чай, простынет!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (смягчившись): Ну уж, и кофей… (робко) Вы, Зинаида Сергевна, того… (крякнув, замолкает)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Что, Иван Тихомирыч?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (немного осмелев): А нет ли у нас водочки?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да виданное ли это дело, отец мой, с утра-то водку пить!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (поднимая с земли топор): Ну, раз нет, так нет! (примеряясь к полену, замахивается топором): А мы его вот та-а-ак!...  (ударяя по полену) Хвать!...

Зинаида Сергеевна вздыхает и, качая головой, с любовью смотрит на мужа поверх очков.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вы, Иван Тихомирыч, видно измором меня взять хотите… Ума не приложу, что мне с вами делать. Ну, уж, бог с вами, идите. Я ведь, как чувствовала, приготовила вам графинчик. В теньке вон стоит.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (крякнув, втыкает топор в полено): Я, Зинаида Сергевна, того… рюмочку только… губы помочить… (садится к столу)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да уж знаю я вашу «рюмочку»… (достает из-под стола графин с водкой и наливает в рюмку)

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (как будто извиняясь): С утра, Зинаида Сергевна, оно того… полезно…. (Прокашливается. Поднимает рюмку и выпивает. Осторожно косится на графин).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Закусили бы, Иван Тихомирыч… Редисочку вот возьмите… А то хотите, огурчик… прямо с грядки…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да что уж редисочку-то… Вот кабы, Зинаида Сергевна… (кашляет в кулак, замолкает)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что, Иван Тихомирыч?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Кабы… еще рюмочку…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (всплескивает руками): Бог с вами, Иван Тихомирыч, и не стану я вас с утра водкой потчевать… Уж вы кушайте на здоровье, а водочку я приберу… приберу…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Уж вы как хотите, Зинаида Сергевна, а еще рюмочку налейте.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Нет, Иван Тихомирыч, видно зря я вас послушала.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да почему ж зря?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да уж потому.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да почему ж потому?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да уж потому «потому», Иван Тихомирыч, что вы коль графинчик почали, так не остановитесь пока не дойдете до донышка.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Эк вы хватили, Зинаида Сергевна, «до донышка»! До донышка еще далеко, а рюмочку еще пожалуйте.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну, уж последнюю разве?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Последнюю, Зинаида Сергевна… Сказал, как отрезал!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну, вот и славно, отец мой. (Наливает рюмку) Вот вам рюмочка… да с редисочкой…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (выпивая): Знатно, Зинаида Сергевна… А с утра… оно, известно, польза… (кашлянув, косится на графин и поглаживает грудь. Потом, решительно отставляет графин в сторону). Вы не подумайте, Зинаида Сергевна, я характер выдерживаю! Сказал и отрезал!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вот и славно, батюшка… (с любовью смотрит на мужа. Заметив, что Иван Тихомирович собирается встать, в испуге) Ой, да куда ж это вы опять собрались? А редисочки?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Редисочка ваша, баловство одно, Зинаида Сергевна! А меня работа ждет.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Как работа? А кофей? А закусить?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (крякнув): Да сколько ж можно закусывать?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что ж… так вот прямо и вон из-за стола? Вы бы,  право, позавтракали!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (твердо): Я, Зинаида Сергевна, характер выдерживаю.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, уж мне этот ваш характер!.. Ну, коль не хотите завтракать, так хоть бы так посидели…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да что ж так-то сидеть?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А вы бы со мной, со старухой, поговорили…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да о чем же, Зинаида Сергевна, я с вами говорить буду?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А и не знаю, отец мой… А все ж о чем-нибудь да и нашли б…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Ну, Зинаида Сергевна, вы и задачу мне задаете! Так что я решительно не знаю, о чем с вами говорить … Вот разве что еще рюмочку?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Нет уж, Иван Тихомирыч, про рюмочку и не поминайте. А лучше скажите, нет ли какой новости? Газет-то мы теперь не выписываем.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Как не быть! А вы разве не слыхали?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Нет, отец мой. А что такое?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Как «что»? Да ведь вчера по радио передавали, теперь ведь в армию недобор?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Что «ну»? Вот и вышел указ, в осенний призыв всем бабам лбы забрить и в солдаты! Всем, от мала до велика!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (в испуге): Как в солдаты? И старух?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Так в первую очередь старух!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Так куда ж старух?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (удивленно): Как куда? Известно, куда. В пехоту. Не в Морфлот же!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (хватаясь за сердце): Ой…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Вот вам и «ой», Зинаида Сергевна! (делая удивленное лицо) А вы не знали? Так ведь вчера еще участковый повестку вам приносил. Вот не застал только. Ругался очень! Верно, сегодня снова пожалует.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Господи, да что ж это делается!... (заметив, что Иван Тихомирович смеется, успокаивается и с любовью смотрит на мужа) Да ведь вы пошутили, Иван Тихомирыч? Ведь вы пошутили надо мной, над старухой?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (сквозь смех): А что ж, и пошутил!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с любовью смотрит на мужа): И не совестно вам, Иван Тихомирыч? Ведь вам, чай, теперь совестно?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (сквозь смех): Совестно, Зинаида Сергевна! Известное дело, совестно! (воспользовавшись моментом наливает в рюмку водки и выпивает)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (заметив действия мужа, и меняясь в лице): А водочку я все ж приберу… Приберу водочку-то… (убирает со стола графин).

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (заметно пьянея): А что, Зинаида Сергевна, ведь до меня у вас поди ухажеры были? А? В молодости-то? (в шутку грозя пальцем) Ведь, чай, ухаживали?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (тушуясь, но явно с удовольствием): Ну, уж вы скажете, Иван Тихомирыч! Иной раз такое скажете!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Э, нет, Зинаида Сергевна, вы теперь не отвертитесь! Ну-тка, сказывайте, ведь ухаживали?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с любовью глядя на мужа, кокетливо): А что ж, ухаживали!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (шутя, передразнивая): Ох-ох-ох! Скажите, пожалуйста! «Ухаживали»! Небось и кудрявый какой-нибудь был! И вздыхал, и цветы дарил!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (в шутливый тон мужа, все также кокетливо и не без удовольствия): А что ж, был и кудрявый!... и вздыхал!... да и цветы дарил!...

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (изображая ревность): Цветы дарил?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (кокетливо): Дарил.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (в шутку грозя пальцем): Поди и стихи читал?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с неожиданным испугом) Ну, уж это вы слишком, Иван Тихомирыч! Вот уж чего не было, того не было!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (подмигивая): Да уж небось читал… (весело) А Ванька Встюхин, курсант военно-мореходного училища, пришел и всех отбил!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (смягчившись, с любовью смотря на мужа): Отбил… ох, отбил…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (подмигивая): Так мне бы еще рюмочку, Зинаида Сергевна…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с любовью смотря на мужа): Ну, уж пейте, Иван Тихомирыч… Что с вами поделаешь? (наливает водку из графина. Иван Тихомирович выпивает и, встав, целует жену в затылок)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (счастливая, с притворной стыдливостью): Ну, уж…

Иван Тихомирович возвращается к полену и берется за топор. Зинаида Сергеевна возобновляет вязание.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (замахивается топором, примеряясь к полену): А мы его вот та-а-ак!...  (ударяя по полену) Хвать!... Врешь, брат, со мной не пошутишь!...

Зинаида Сергеевна на мгновенье отрывается от вязания и поверх очков с любовью смотрит на мужа.

 У забора появляется Борис Леонидович в белой тенниске и летних брюках, немного коротковатых. На голове у него старая  соломенная шляпа.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (входя в калитку): День добрый.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: С добрым утречком, Борис Леонидович.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (замахиваясь топором по полену): А мы его вот та-а-ак!...  (ударяя по полену) Хвать! (продолжает рубить полено)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА  (обращаясь к Борису Леонидовичу): Присаживайтесь, батюшка, к столу, ведь вы, чай, еще и не завтракали.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (садится, сняв шляпу, и вытирает платком голову. Он лыс): Да я, Зинаида Сергевна, не только завтракал, но и отобедал. Ведь третий час уж.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, отец мой, вы человек подневольный, ранний, а я вон Иван Тихомирыча до сих пор к завтраку не дозовусь. Вишь, как он утруждается!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Что ж это вы, Иван Тихомирыч, режим не соблюдаете?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (ласково вступаясь за мужа): Так ведь чай не на флоте.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Эх, господа хорошие, живете вы не по регламенту. Солнце за полдень, а у вас завтрак на столе.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (продолжая рубить дрова): И то верно! Ну-тка, Зинаида Сергевна, налейте Борис Леонидычу водочки. Ведь ты, чай, Капитоша, до водочки охоч!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (спохватившись): А и правда! Выпили б рюмочку.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Что вы, Зинаида Сергевна! Не охотник я до водки. Да и не пойдет как-то по жаре.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А вы рюмочку откушайте, а там, глядишь, и разохотитесь.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (продолжая рубить дрова): Вы, Зинаида Сергевна, чем попусту говорить, давно бы нолили! А то зря только человека дразните!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Ни-ни! И не просите! А более всего опасаюсь я, что вы, Иван Тихомирыч, компанию мне сейчас же составите. Ведь вам водочка противопоказана,  а вы, чай, графинчик с утра уже почали?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с любовью глядя на мужа): Почал, батюшка, почал… Правда ваша…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (продолжая рубить дрова): Вы, Борис Леонидыч, за меня не опасайтесь! Я почать-то почал, да меру соблёл! А теперь характер выдерживаю! Сказал и отрезал!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну, вот и славно, отцы мои. К тому ж я и графинчик от греха прибрала.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Вот смотрю я на вас, Иван Тихомирыч, и диву даюсь! Столько лет, а все такой же молодцеватый!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с любовью глядя на мужа): Ваша правда, батюшка, выправка-то, выправка флотская сейчас видна!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (останавливаясь передохнуть): Это от того, Капитоша, что я форму поддерживаю. Чуть с койки соскочил, и за физкультуру. А у вас, прости господи, что за работа? Указкой в школе по парте стучать.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (с улыбкой разводя руками): Вы, Иван Тихомирыч, истинно мне укор. Потому как опустился совсем. Растолстел, обрюзг… Видать, отработал свое.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А и ничего, батюшка, полно кручиниться, нам и не зазорно в наши-то годы!... Да и вы, Иван Тихомирыч, поотдохнули б маленько. Полно ладошки мозолить, а то ведь так и перетрудиться недолго.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: А и правда, мать моя, пора перекур. А то что-то мне в пояснице шибко стрельнуло.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (всплескивая руками): Бог с вами, Иван Тихомирыч! Беда-то какая! До чего вы себя доводите! Да вы сядьте скорей!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (не выпуская топор, другой рукой держась за поясницу, ковыляет к столу): Ох-ох-ох, а стрельнуло-то шибко…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (помогая мужу сесть): Да что же, батюшка, делать-то теперь?! Неужто надорвались! Топор-то хоть, топор сюда дайте! Ишь ведь, не расстается!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Полно, полно, кудахтать, Зинаида Сергевна, а топор я вам не отдам. Знаю я вас, вам отдашь, вы его сейчас спрячете, так что не сыщешь. А я вот посижу, и сызнова за физкультуру.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: И слышать не хочу. Не отдадите, так и не надо, сидите себе с топором, раз охота такая, а про физкультуру вашу и не поминайте больше!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Вам бы прилечь, Иван Тихомирыч. Оно бы и отпустило.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (усмехаясь): Погоди, Капитоша, помрем – тогда належимся.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Бог с вами, что вы говорите такое. Рано вам еще помирать. А вот как лечить вас теперь и не знаю. Растереть, может?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да чем растереть? И растереть-то нечем. Ничего, я уж так как-нибудь.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А водочкой? Я бы водочкой вам растерла, ан и полегчало б.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (кашлянув): Водка, Зинаида Сергевна, она того… внутрь полезна… Что ж на кожу-то зря брызгать!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну, так выпили б рюмочку. На лечение.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (кашлянув): Я, Зинаида Сергевна, характер выдерживаю… Вот разве что на лечение?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: На лечение, на лечение, батюшка. Уж одну-то рюмочку можно. Выпить да закусить. (наливает мужу водки)

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Закусить непременно!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да что ж, закусить… Закусить оно можно… Только что ж это за лечение будет? Это уже не лечение!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А что ж?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Форменно – пьянство…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Вы, Иван Тихомирыч, человек большого ума, но и больших предрассудков!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Закусить бы надо, Иван Тихомирыч..

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Непременно, непременно закусить!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Уж вы как хотите, Зинаида Сергевна, но я выпью не закусывая…  (выпивает, ставит рюмку и поглаживает свободной рукой грудь).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну, что, батюшка, полегчало?

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Полегчало, кажись..

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ну, вот и славно… (садится) А то вы так напугали меня, Иван Тихомирыч, что я и госте нашем забыла.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Полно вам, Зинаида Сергевна, что я за гость! Свойский человек.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (охмелев, дружески похлопывая Бориса Леонидовича по плечу): Капитоша свой, свой. Вот только не моряк, потому как водку пить не умеет!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (вздыхая): Ваша правда, не умею, Иван Тихомирыч, совсем не умею. Не приучен.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да и что за беда? И беды тут нет никакой. А вот вы, Борис Леонидыч, закусили б с нами, мало ли что отобедали. Да и рассказали бы что-нибудь.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Да что ж, Зинаида Сергевна, рассказать? Вроде нечего, да и рассказывать я не умею.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А новость какую… может слышали чего… Газет-то мы теперь не выписываем.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (вздыхая): Да что ж новость. Сами знаете, Зинаида Сергевна, какие у нас нынче новости. Скоро у нас, учителей, зарплату урежут и депутатам прибавят. Им ведь все мало! А там, глядишь, и за пенсионеров примутся.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (не на шутку пугаясь): Да неужто?!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (хохочет): Обрил! Обрил, Капитоша! Без ножа обрил! Что, Зинаида Сергевна, скушали!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с беспомощной улыбкой смотря то на одного, то на другого): Да вы, Борис Леонидыч, верно, шутите?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (вздыхая): И не думаю, Зинаида Сергевна. Не думаю вовсе шутить. Вот помяните мое слово, так скоро и будет.

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (со смехом похлопывая Бориса Леонидовича по плечу): Ай, да Капитоша! Ай, да молодец!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (не зная, как реагировать): Уж вы, видно, отцы мои, решили меня, старуху, до смерти сегодня напугать. Всё вещи такие страшные говорите!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (все более хмелея): Эх, Капитоша, душа моя, так ли мы с тобой в былые времена чудили! Помнишь былое-то, а? Аль позабыл?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (с грустью): Помню, Иван Тихомирыч, как не помнить!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Да, шутники были! Озоровали! Еще со школьной скамьи! Э-э-эх! (расчувствовавшись, машет рукой и наливает в рюмки водку) Пей, Капитоша, пей, брат! Ведь мы ж с тобой с детства о море мечтали! С урока сбежим, портфели закинем в канаву и на пруд, Жуль Верна читать! Помнишь, Капитоша? (кричит) «Я не Негоро! Я Себастьян Перейра!» (хохочет, выпивает водки)

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (грустно улыбаясь): Помню, Иван Тихомирыч, все помню!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с любовью глядя на обоих): Ну, вот и хорошо! Вот и славно, посидеть, да так вот и поговорить! А графинчик-то я все ж уберу… (переставляет  графин с водкой на другой конец стола)

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (воодушевляясь): А компас здоровенный у завуча в кабинете помнишь? Как топор-то хотели все подложить?! И ведь подложили! Смеху-то, смеху-то было! А кто придумал?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (с грустной улыбкой): Вы, Иван Тихомирыч, вы всегда заводилой и были! И Себастьян Перейра, и капитан Немо, и Чинганчгук!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (хохочет): А-аа! Знать, не забыл, Капитоша, как я тебя к дереву-то ставил и томагавком кидал?!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (пугаясь): Ой, святые угодники! Да как вы друг дружку не покалечили-то!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (обижаясь): Кто, я? Да у меня рука твердая! Я да промахнусь?! Да я на вершок от маковки всажу, и глазом не сморгну! Да хоть сейчас! (поднимается с топором в руке) А ну, вставай, Капитоша, к вязу! Тряхнем стариной!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что это вы, Иван Тихомирыч, вздумали, ей богу!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Я, Иван Тихомирыч, того… я пас…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ: Зассал, Капитоша?! В штаны наложил?! Вон Зинаида Сергевна, старуха, а и то не сробеет, потому как офицерова жена. А ну, Зинаида Сергевна, вставай к дереву! Не бойсь, не промахнусь!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что вы, Иван Тихомирыч! Я уж и так страху натерпелась, слушая вас!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (опуская голову. Негромко, но твердо): Зинаида Сергевна, люди смотрят! Что ж вы меня позорите!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: И не проси, батюшка!

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (смотря в землю. Негромко, но твердо): Зинаида Сергевна, по-хорошему прошу!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (робко, не поднимая головы): Иван Тихомирыч…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (смотря в землю. Негромко, но твердо): Зинаида!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (робко, не поднимая головы): Иван Тихомирыч…

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (все также смотря в землю. Негромко, но твердо): Зина, встань!

 

Пауза. Зинаида Сергеевна и Борис Леонидович молча сидят, потупившись. Иван Тихомирович стоит с топором в правой руке, с побагровевшим опущенным лицом.

 

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (все также негромко, но твердо): Зина, встань!

 

Пауза. Все остаются в том же положении. Иван Тихомирович разжимает правую руку. Топор с глухим стуком падает на землю. Пауза. Неожиданно Иван Тихомирович срывается с места и убегает в дом, с грохотом хлопнув дверью.

Оставшиеся некоторое время сидят потупившись, но без всякого напряжения. Борис Леонидович спокойно теребит поля своей  шляпы.

Из глубины дома неожиданно  раздается крик Ивана Тихомировича.

 

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (за сценой): Просрали Россию!!!

 

Зинаида Сергеевна спокойно принимается за вязание. Борис Леонидович покачивает ногой.

 

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (за сценой): Сукины дети!... Отдали Крым!... Черноморский флот!... (стонет) О-о-ох!!!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (словно ничего не произошло): А что ж это вы, Борис Леонидович, совсем ничего не кушаете?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (одевая шляпу, сдвигает ее на затылок): Да уж сыт. Не хочется что-то, Зинаида Сергевна. (подумав) Я, Зинаида Сергевна, пожалуй, водочки выпью.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: И то, батюшка, чего ей зря-то стоять. (наливает рюмку. Борис Леонидович молча выпивает. Зинаида Сергеевна возобновляет вязание) Вот и славно. Выпили, да закусили б… Берите-ка огурчик. Только с грядки.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Да что ж, огурчик… Я, Зинаида Сергевна, сыт.

Пауза. Борис Леонидович поднимается и берет топор. Потрогав острие пальцем, не торопясь, направляется к полену. Помедлив, примеряется и молча ударяет по полену топором. Зинаида Сергеевна на мгновение отрывается от вязания и поверх очков с улыбкой смотрит на Бориса Леонидовича. Возобновляет вязание. Борис Леонидович с трудом выдергивает топор из полена, помедлив, примеряется, потом снимает шляпу и, подумав, вешает ее на сук. Снова примеряется, молча ударяет по полену топором. Зинаида Сергеевна на мгновение отрывается от вязания и поверх очков с улыбкой смотрит на Бориса Леонидовича. Возобновляет вязание.

Борис Леонидович тыльной стороной ладони вытирает пот со лба и с трудом выдергивает топор из полена. Помедлив, примеряется и молча ударяет по полену топором. Зинаида Сергеевна на мгновение отрывается от вязания и поверх очков с улыбкой смотрит на Бориса Леонидовича. Возобновляет вязание.

Слышится слабое дребезжание велосипедного звонка. К калитке на велосипеде подъезжает Эгмонд Арнольдович. Он в милицейской форме и фуражке.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: День добрый.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: С добрым утречком, Эгмунд Арнольдыч. (замечая, что участковый завозит через калитку велосипед) Да вы, батюшка, с улицы б и оставили. Так-то вам сподручнее будет.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (закатив велосипед, прислоняет его к забору): Сподручнее-то оно сподручнее, Зинаида Сергевна, да так все ж будет верней. (усаживается в кресла и, сняв фуражку, кладет ее на стол, протерев взмокший лоб большим носовым платком) Что наш адмирал? У себя?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (продолжая рубить полено): У себя, да не в себе.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Здравствуйте, Бори-ис…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (подсказывая): Леонидович…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Представьте, я именно и хотел сказать «Леонидович», да подумал вдруг, не Александрович-ли…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (продолжая свое занятие): Ничего, почему-то многие путают…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: А что это вы, Бори-ис… Леонидович…Никак к физическим процедурам потянуло?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (останавливаясь, смущенно): Да вот решил немного размяться.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Это вишь ты, Иван Тихомирыч выдумал себе давеча физкультуру, так и Борис Леонидыч туда же. Полно, батюшка, ручки мозолить. Присаживаетесь-ка лучше к столу.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Ваша правда, Зинаида Сергевна, к физкультуре я не приучен. (бросает топор на землю и присоединяется к остальным)

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: И не надо. Нам ли, батенька, за Иван Тихомирычем угнаться? Тут разница! Колоссальная! Как между бови и Йови!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вы, Эгмунд Арнольдыч, всегда так сложно выражаетесь, что я, дура старая, иной раз и вовсе вас не пойму.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Это по-латински, матушка. Квод лицет Йови, нон лицет бови – что по силам Юпитеру, не сдюжить быку. Или как справедливо выражаются у нас в Нечерноземье, что русскому хорошо, то немцу смерть.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Вы, Эгмонд Арнольдыч, решительно поражаете меня своей эрудицией!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Я, батенька, сам ей поражаюсь, а более томлюсь! Потому как мыслей в голове много, а при моем должностном положении, лишние мысли, все равно как неучтенный балласт будут.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Мне, отец мой, не то что за мыслями вашими, но и за словами не угнаться. Вы уж меня, старуху, пощадите, а то аж голова кругом пошла. Закусите-ка лучше, ведь за день поди намаялись. Видано ль столько мотаться.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Замаялся, матушка! Ваша правда, замаялся всюду мотаться, а пуще того всюду закусывать!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Полно, Эгмунд Арнольдыч, ведь вас поди и не попотчевали нигде.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (устало): Потчевали, Зинаида Сергевна, как не потчевать.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (наливая в рюмку водки): Потчевать-то, может, и потчевали, а уж, верно, не поднесли.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (кашляя в кулак): Сказать по правде и подносили, да при моем должностном положении, оно как-то и несподручно было.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ваше должностное положение известно что, мундир. Так вы б его скинули, да на спинку кресел повесили, ваше должностное положение при вас и останется, а все ж не на плечах.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (усмехаясь): Вы, Зинаида Сергевна, положительно умеете уговаривать. (расстегивает верхние пуговицы милицейского кителя). А разве Борис Леонтьич не будет?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Я, Эгмонд Арнольдыч, к водке не приучен, да и в латыни не силен, но все ж поговорку вашу подтвердить думаю, потому воздержусь.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (улыбнувшись): Ну, разве так (пьет водку и закусывает огурцом).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вот и хорошо! Выпили, да и закусили. В самый раз.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (подцепляя вилкой кусок ветчины): Оно, конечно, хорошо, Зинаида Сергевна, да уж больно обильно (жует, говорит с набитым ртом), потому как везде закусывать приходится.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вот и на здоровьице. А вы бы, Эгмунд Арнольдыч, нам что-нибудь и рассказали. Даром что ли повсюду ездите? Верно, слышали чего, так может и нам новость какую принесли. Газет-то мы, сами знаете, теперь не выписываем.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Да уж знаю… (спохватившись) Так ведь я, Зинаида Сергевна, и впрямь с новостью, да самой пренеприятной! (дожевывая, в смущении застегивает пуговицы на форме и тянется за  фуражкой)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (в испуге): Да что ж вы, отец мой, сразу за фуражку-то! Вы меня, старуху-то, не пугайте!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Уж вы, Зинаида Сергевна, не осерчайте, но фуражечку-то я все-тки надену, чтобы по форме было, как положено. Ведь я по делу к вам.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (обмирая): Да что ж за дело-то такое, что и без фуражки не сказать?!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: А такое, Зинаида Сергевна… (прокашлявшись в кулак) Ведь я вам повестку принес.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Как, батюшка, повестку?!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Так, Зинаида Сергевна, повестку… По всей форме…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (тревожно всматриваясь в лицо участкового, пытается улыбнуться): Да вы, верно, шутите надо мной, Эгмунд Арнольдыч?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (серьезно): Нет, Зинаида Сергевна, какие могут быть шутки… Вам и расписаться придется…

 

Зинаида Сергевна, открыв рот, некоторое время смотрит на участкового. Понимая, что он не шутит, в испуге хватается за сердце.

 

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да неужто и впрямь?!... неужто и впрямь мне, старухе, в пехоту?!

 

Эгмонд Арнольдович и Борис Леонидович в удивлении переглядываются.

 

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Бог с вами, Зинаида Сергевна, в какую еще пехоту?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Так ведь Иван Тихомирыч с утра еще говорил, будто указ такой вышел, всех пенсионерок в солдаты забрить, и будто участковые повестки разносят. Я было за шутку сперва приняла….

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (успокаивая): Так шутка и была, верно.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Ясно, шутка. Иван Тихомирыч известный шутник.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Так вы, стало быть, шутите?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Я, Зинаида Сергевна, не шучу. Мне, матушка, не до шуток. Ведь с адмиралом нашим что ни день, то оказия. И повестка-то, собственно, до Иван Тихомирыча касаема, но, так как он, матушка, по вашим же словам, не в себе, то расписаться-то вам придется…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (всплескивая руками): Господи, боже мой! Так Иван Тихомирыча что ль призывают?!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (в сердцах): Тьфу!... Вы, Зинаида Сергевна, прости меня господи, эдак доведете и себя и меня до инфаркта! Уж я, матушка, и не знаю теперь с какого конца подступить! Как начать-то не знаю! Уж не лучше ль, думаю,  сперва выпить?! (снимает фуражку и, положив ее на стол, вытирает лоб носовым платком)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Выпей, выпей, отец мой! Да и мне уж налей! Ведь я страху-то с вами натерпелась! Да и вы, Борис Леонидыч, пропустили бы рюмочку! Ведь, чай, тоже как на иголках сидите!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Я, Зинаида Сергевна, и сам было о том же подумал, да рассудил, что лучше хоть мне одному оставаться трезвым.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: И то! И то, отец родной! На твою голову вся теперь и надежда. (Выпивают по рюмке с участковым и закусывают. Зинаида Сергеевна, выпив, вздрагивает и зажмуривает глаза)

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (ставя рюмку): Фу-у-у!... У вас, Зинаида Сергевна, такие фантазии, что лучше б мне было и не заикаться, не обдумав прежде каждого слова.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вот, отец мой, семь раз подумай, да и промолчи! Молчание-то золото! А то, вишь как, принялись шутить! Сначала Иван Тихомирыч про пехоту, потом Борис Леонидыч, будто учителям зарплату урежут и депутатам отдадут…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Я это к тому, Зинаида Сергевна, сказал, что уж и не знаешь, чего ожидать от нашего правительства.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вот, батюшка, и я о том! Ведь все натурально так, что и впрямь веришь. Да и как не верить, когда нонече что ни закон, то настоящее светопреставление!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Я вам, Зинаида Сергевна, так скажу. Законы, они, конечно, принимаются часто наобум. Дескать, примем, а там посмотрим. А то бывает еще хуже, закон есть, а прецедент неясен.  Вот, к слову сказать, французы, вроде неглупая нация, а в законодательстве есть, матушка моя, такие (шевелит пальцами) места, что нам с вами вовек не разобраться.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что ж такое, отец мой? Уж только вы не стращайте!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Да помню, читал я где-то, принят у них закон, запрещающий парковать НЛО рядом с виноградниками. Так что, доведись какому-нибудь марсианину посадить там свою летающую тарелку, нашему брату, участковому, будет работа.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да вы, Эгмунд Арнольдыч, опять смеетесь над нами? Верно, головы морочите?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Я, Зинаида Сергевна, нисколько не смеюсь. За нарушение такое и штраф у них полагается. Закон старый, так что в прежней валюте, франках, еще исчислен. Вот сумму я только забыл.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Вы, Эгмонд Арнольдыч, решительно удивляете меня своей эрудицией!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Так как же, батюшка, случись вдруг такая оказия, они марсианина вашего штрафовать-то собираются? Разве эвакуатором НЛО это куда потащат?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Уж и не знаю, Зинаида Сергевна, вы себе фантазируйте сколько влезет, а наш брат участковый должен думать, согласно существующей инструкции. А только сами можете увидеть теперь, что прогнозы наши насчет учителей, да депутатов, да пенсионеров-пехотинцев, выйди действительно такой указ, самое простое решение к применению найдут, так что не надо будет и фантазии вашей вовсе (подцепляет с тарелки кусок ветчины и отправляет в рот).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (качая головой): Ох, отец мой, лучше и не стращай.

 

Пауза. Все сидят, задумавшись. Слышно лишь, как жует участковый.

 

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (спохватившись): Да что ж вы, матушка, все меня путаете! Я ведь что за повестку-то принес… Соседка ваша, Недотрогова Инесса Владимировна, жалобу настрочила. Судом грозит. Иван-то Тихомирыч на прошлой неделе…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (отмахиваясь): Знаю, батюшка, знаю! Ох, сердце хоть отпустило!... Да неужто она и впрямь к суду нас потащит?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: К суду не к суду, а мне жалоба! Бумага пришла! Разбираться!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Так нельзя ли эту бумагу как-нибудь того?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Да как же… того? Эта не такая бумага, которую можно того!. Бумага бумаге рознь… Да и Инесса Владимировна не то чтоб совсем человек.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да кто ж она, прости господи, марсианин ваш что ль?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Кабы марсианин! А то генеральша! Вдова!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: И не пойму я вас, Эгмунд Арнольдыч. Инесса Владимировна оно, конечно, и генеральша, да вот по-соседски нет-нет да и огурчиков малосольных у меня примет. А бумага что? Я на зиму бумагой рамы заклеиваю, вот и вы бы так поступили.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Вы, Зинаида Сергевна, странные вещи иногда говорите.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А вы не торопитесь, Эгмунд Арнольдыч, вы лучше еще выпейте,  выпейте, да и закусите…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Да уж вижу придется! (наливает)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Вы рассудите, батюшка, по совести. Иван-то Тихомирыч у ейной террасы ямочку только и выкопал…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Уж вы извините, Эгмонд Арнольдыч, что вмешиваюсь, но терраса-то к забору прямо примыкает. Может, так обернуть, что Иван Тихомирыч на своем участке копал?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, батюшка, Борис Леонидыч, не зря я на вас и надеялась. Вот у кого тверёзая голова!

          Смотрят в ожидании на участкового.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (выпив налитую рюмку, закусывает. Жует, с сомнением качая головой): Ямочку!... На своем участке!... А зачем он камень из фундамента выворотил, да топорик под него подложил? Уж вы извините меня, Зинаида Сергевна, а вы бы, право, прибрали куда подальше этот топор. Уж такая с ним комиссия! Канитель! Мне бы следовало тогда ж и изъять его как вещественную улику, да больно хлопотно выходило, а, по-правде сказать, и вам и мне срам!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ой, и не говори, батюшка! А вы бы рюмочку, рюмочку выпили еще.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Что ж рюмочку можно, да вот и повесточку б вам вручить.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что ж вы, отец мой, все про повесточку! Ведь, чай, сами писали, сами и порвите, а я как рюмочку-то вам поднесу, так, глядишь, и не обидно покажется.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Умеете вы уговаривать, Зинаида Сергевна. (выпивает налитую Зинаидой Сергеевной рюмку водки) Уж я так и быть, повесточку попридержу, а вы уладьте с генеральшей по-соседски, по-семейному. Оно, может, и само уляжется. А топор, мой вам совет, приберите от греха.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Уж я прибирала! Как не прибрать! Да только куда ни припрячу, он все отыщет. Уж думала, после той оказии с поштальоном, нипочем не найдет! Так, что ж ты думаешь, сыскал! В тот же день и сыскал!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Вот ведь тоже комиссия! Ну, чем он его там застращал? Ведь у нас теперь и пенсию разносить некому!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, и не знаю, батюшка! Сама в толк не возьму! А только помню, стоит Иван Тихомирыч-то с поштальоном у калитки и топорик у груди эдак обеими руками держит, ровно как младенца. И говорит, говорит что-то, да тихо так, даже как будто ласково, вкрадчиво. Ну, думаю, видно, нашел Иван Тихомирыч родственную себе душу. Ан смотрю, поштальон-то – бочком, бочком, да уж и улепетывает. С тех-то самых пор мы газет и не выписываем.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (качает головой): Не выписываете… Да теперь во всем поселке никто не выписывает! А кто выписывает, сам на почту ходит!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А я, отец мой, и рада, что мы не выписываем газет. И что в них проку-то? Одно расстройство! Вот помню, раньше Иван Тихомирыч газетку возьмет, раскроет и хмурится-сидит. Лист перевернет и снова сидит-хмурится. Что вы, говорю, Иван Тихомирыч, все хмуритесь, аль в комнате темно? Сидит, молчит, а потом вдруг возьми и скажи: я вот все думаю, мать… О чем же, говорю, Иван Тихомирыч, вы думаете? Да вот, говорит, как там сейчас в Гондурасе?… Да серьезно так, меня аж дрожью пробрало. В каком, говорю, Гондурасе, Иван Тихомирыч? А помнишь, говорит, раньше все, бывало, писали про Гондурас, а теперь вот и не пишут. Что-то, говорит, у меня на душе неспокойно!... И так шибко засела в нем эта мысль, что прямо с лица человек спал. Ни ест, ни пьет, все ходит туда сюда, а потом газету развернет и хмурится. Ночью проснусь – он лежит, глаза открыты, в потолок смотрит. Что вы, говорю, Иван Тихомирыч, не спите? Аль съели чего, изжога мучит? Да я, говорит, мать, все за Гондурас думаю… Да что ж вы, говорю, время какое нашли думать? Ночь на дворе! Все спят, и в Гондурасе вашем давно уж заснули, вы один только не спите и думаете! Нет, говорит, Зинаида Сергевна, мы с вами на другой стороне глобуса! У нас теперь ночь, а в Гондурасе день, и, чует мое сердце, сейчас там у них неспокойно!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (с сожалением, качая головой): Затосковал старик…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (произносит что-то с набитым ртом, но что, разобрать невозможно).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: И долго он так, сердешный, мыслью этой тяготился! Почитай с месяц! Потом вроде отошел. Ну, думаю, пронесло! Потому как читать газетку читает, но больше не хмурится, а только развернет, листик-другой просмотрит, да и сидит себе, головку только набок эдак немного своротит, вроде как замечтается. А газетка так на коленочках развернутая и лежит. И вот так-то глядючи на него, на сердешного, расчувствовалась я, да и спроси: «а что, Иван Тихомирыч, уж не пишут ли чего о Гондурасе?» А Иван Тихомирыч-то и ответь: «да что ж, Гондурас… Гондурас, он известно что… А я сейчас, мать, о другом думаю…» И глазки на меня эдак и скосит. Смотрю, а в глазках-то и впрямь вроде какая-то мысль. Я, отцы мои, так и обомлела!... О чем же, говорю, вы, Иван Тихомирыч, думаете? Сказала, и пошевелиться боюсь, сердце в груди так и скачет! А Иван Тихомирыч-то головку опять эдак набок своротил, вроде как сызнова замечтался, и говорит негромко так, а вроде себе самому: «а как вот вы, матушка, мыслите, ежели здраво о том рассудить, есть ли жизнь на Марсе?...»

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (потерянно): Гм…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (произносит что-то с набитым ртом, но что, разобрать невозможно).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Я, как стояла, так и осела вниз! Ноги-то сами собой подкосились! Благо стул подо мной оказался! А он сказал, газеточку-то свернул и из комнаты вышел! Да скоро так, вроде как даже с каким намерением! Так я, отцы мои, два дня после того и боялась его о чем спрашивать! Только на третий-то сам он меня в комнату и зовет. Зазвал, дверь запер, на стол тетрадочку положил, да и раскроет. Он как тетрадочку-то раскрыл, у меня аж в глазах потемнело! Чертежи все, да формулы, да почерком мелким понаписано, словно бисер по странице рассыпан. Вот, говорит, Зинаида Сергевна, я все тут расчел, и сами проверить можете. В то время как ученые-то, говорит, головы, все бьются над тем как такой межпланетный корабль создать, чтоб всем нам, в случае чего, куда переселиться, я мыслю, что земля наша и есть такой межпланетный корабль, и движемся мы все к намеченной цели по заданному курсу!...

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (потеряно): Я, конечно, не знаю, как, право… с научной точки зрения… Но если беспристрастно рассудить, мысль интересная, и даже… оригинальная… (спутавшись, замолкает)

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (наконец, прожевав): Не только оригинальная, Борис Алексеич, но довольно обширная! Глобальная, я бы сказал мысль!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (продолжая): Я, отцы мои, как это услышала, так и дар речи потеряла! Чувствую, сказать что-то надо, а как сказать, слов и не знаю. Язык отнялся! Смотрю, тетрадочку закрыл, ждет… Ну, думаю, была не была! Авось вынесет! Да что ж, выговорила кое-как, Иван Тихомирыч, мысль-то, кажись, правильная, только не разберу я, батюшка, тревожит-то вас что? А то, говорит… и по тетрадочке пальцем так вот постучал… А то, говорит, Зинаида Сергевна, что нет ли в том заданном курсе ошибки!... Сказал и в глаза мне эдак со значением посмотрел, дескать я про то знаю, теперь вот и ты знай, а дальше смекай сама!... Я, отцы мои, в тот же день тетрадочку-то и прибрала! Боялась хватится, да, господь спас! И больше у нас разговору о том не было!...

 

Пауза.

 

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (обращаясь к Борису Леонидовичу): Так что вы, батюшка, по этому поводу думате?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Я, Зинаида Сергевна, если честно, думаю теперь только об одном – не выпить ли мне также водки. Да и то, по правде сказать, сомневаюсь.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, отец мой, а я-то на вашу умную голову больше всего и надеялась. Уж, может, Эгмунд Арнольдыч, чем меня от страха разрешит?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (наливая себе и Борису Леонидовичу водки): А вы, матушка, не слишком себя утруждайте. Я того мнения, что все это только пустые фантазии. Но мой вам совет... Вы тетрадочку-то припрятали?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Припрятала, отец мой, припрятала! Того же дни!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Так вот и топорик не мешало бы также прибрать! (подняв со значением указательный палец) От греха!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, батюшка, ваша правда! Надо прибрать! Да сейчас вот и приберу! (встает, бормоча себе под нос, и, отыскав топор в траве, уносит его в дом)

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (ей в след): Да хорошо приберите!

 

Зинаида Сергеевна уходит.

 

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Бодрая еще старуха.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (несколько оскорбленный тоном участкового): Зинаида Сергеевна очень достойная женщина!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (поднимаю рюмку): Ну, будем здоровы?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (кивая): Будем здоровы…

 

Оба пьют. Борис Леонидович, поставив рюмку, бездумно закусывает первым, что попалось под руку. Вяло жует. Участковый хрустит перьями зеленого лука.

 

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (желая завязать разговор): Так что Бори-ис… (так и не вспомнив отчества) ... что, доктор, как ваши пациенты?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (удивленно): Я, Эгмонд Арнольдович, в школе преподаю… математику…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (ничуть не смущаясь): Представьте, а ведь я именно так и подумал, причем, именно что математику, да как-то само собой другое выговорилось... Ну, так как же, в таком случае, ваши ученики?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Да я и не знаю, как вам сказать…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Да уж как есть скажите.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Что ж, ученики… Ученики довольно посредственны. Тут, впрочем, не столько ученики, сколько само нынешнее образование.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Э, так-то, батенька, и в нашу молодость говорили.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Не скажите… То есть, так, может, и говорили, да только уж, вы поверьте мне, с прежним и не сравнить. Ведь все теперь по-новому, торопятся все охватить, забежать вперед, да только без всякой системы. Вот представьте, в начальных классах на одной странице в учебнике какое-нибудь глупейшее задание с раскрашиванием картинки, и тут же рядом про параллельные прямые. И как это, скажите, может уложиться у ребенка в голове? Оттого в голове у него и каша. Нынче ученик не имеет подчас представления о самых простейших вещах. Вот в прошлом году дали мне класс. Урок. Вызываю одного к доске. Пиши, говорю, уравнение: два в квадрате... Слышу – смех… Смотрю на доску, и что ж вы думаете? Он так и написал: вывел двойку и обвел ее в квадрат!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Ну, это случай частный… Скорей, анекдот. Такой ученик отыщется в любом почти классе. Другие ж, говорите, засмеялись.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Так ведь двое только и засмеялись, Эгмонд Арнольдович. Остальные подумали, так, верно, и нужно!... (вздыхая) И это не случай! Это во всем и везде! И ведь что самое ужасное, у всех этих молодых людей, как следствие, какое-то превратное отношение к основам, к вещам первостепенным, к тому, из чего вытекает самое обыкновенное образование, даже понятие об образованности вообще! Вот вам тоже случай, в старших классах, заметьте! Заболел учитель литературы, замены нет. Просят меня, проведи, мол, урок. В расписании дырка, без присмотра их не оставишь. Сами понимаете, отпусти на час – совсем разбегутся, оставь в классе одних – устроят черт знает что. Ну, я согласился. О чем, думаю, буду с ними говорить? Предмет-то не мой. Дай, думаю, о Пушкине. Рассказываю, как могу, о значении, о величии, то да се, даже стихотворение какое-то наизусть прочитал. Замечаю, на лицах  какое-то пренебрежение, даже вроде как глумливость, и смешок такой по рядам ш-ш-ш-ш, вроде ветра, нет-нет да и пробежит. Смотрю, один руку тянет. И тоже как-то неучтиво, с ленцой, на стуле развалившись. Спрашиваю. Встает. Вы, говорит, о величии Пушкина повествуете, а вот Лимонов… (потеряно) уж я и не знаю, Эгмонд Арнольдович, кто такой Лимонов этот, пародист что ли какой…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (жуя): Я вас снова поражу своей эрудицией, батенька, но это литератор такой… из современных…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: А-аа… Так вот Лимонов, говорит, назвал Пушкина писателем для отрывных календарей, и, вообще, мол, Пушкин, все у Проспера Мериме содрал, а своего ничего и не выдумал. И смотрит на меня, да насмешливо так. Что, мол, скушал?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (усмехаясь): Ну а вы?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Так представьте, Эгмонд Арнольдович, я так оторопел, что даже не нашелся что и ответить. Хорошо, звонок прозвенел, а то, я и не знаю, как вывернулся бы… Так-то (вздыхает).

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Да, батенька, скверно. Но вы знаете, ведь здесь один-ноль не в вашу пользу. Да. И именно то скверно, что вы, то есть, как педагог, возразить на то способностей в себе не обнаружили, хоть, как вы и сказать изволили, предмет не ваш.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Да, что ж тут, Эгмонд Арнольдович, можно возразить? На глупость-то!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: А уж это вам, батенька, лучше знать, как педагогу. Ведь в теории его, какое слабое место будет? Что он эту глупость за новость выдает. А новость эта с бородой. Так вы б ему про футуристов, али про Писарева напомнили, да с юмором… Вот читал я, помню, про актрису нашу, Раневскую. Пришла к ней знакомая и про маленького мальчика рассказывает. Дескать, один маленький мальчик возьми и заяви, что Пушкин сказки свои у няни украл. У нее, мол, подслушал, да и выдал за свои!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (усмехнувшись): Надо же, какой интересный мальчик.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (подхватывая): Именно, именно, батенька! В самую точку попали! Причем, Раневская, услышав это, так прямо и сказала «надо же, какой интересный мальчик», а потом подумала и добавила: «но боюсь, что все-таки идиот!»…

 

Появляется Зинаида Сергеевна. В руках у нее поднос с закусками и новым графином водки.

 

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (на ходу): Спит Иван Тихомирыч! Спит сокол наш ясный! Умаялся! (подойдя к столу) А я вот закусочек разных да разносолов принесла, а то вы, чай, проголодались. (расставляет закуски). Да и топорик от греха прибрала. В чуланчик, да под досочки. Со всем управилась.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: И то дело, матушка… Представьте ж, а я Борис Леонтича, за доктора принял! (наливает себе водки, тянется к закускам)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (поправляя): Леони-и-довича… Полно, вам, батюшка, отчество гостя-то моего путать… А вы, верно, от того Борис Леонидыча за доктора приняли, что давеча он при вас про рецепт один старинный толковал. Вот вам и запомнилось.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Верно… (пробуя малосольный огурец) А огурчики у вас славные, Зинаида Сергевна, славные огурчики! Надо будет Любовь Петровну к вам прислать, на учение!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А и присылай, отец мой, присылай! Уж я супруге вашей баночку приготовила!

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: А вы, Борис Леонидыч, уж извините меня, право.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (просто): Ничего, многие, почему-то путают.

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ничего, Эгмунд Арнольдыч. Борис Леонидыч на вас не в обиде… А уж вы простите меня, дуру старую, только все тоже хочу вас спросить, да вот и к слову пришлось, отчего, батюшка, имя-то у вас больно странное. Язык сломаешь, пока выговоришь. Уж я иной раз готовлюсь, готовлюсь, прежде чем произнесть, и все боюсь, оплошаю.

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (кладя в рот еще один малосольный огурец): Гм…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (пытаясь загладить неловкость): Да что ж, Зинаида Сергевна, имена-то бывают разные, и не все понятны. А пуще того прозвища. Вот, к слову, меня, прозвали Капитошей, а с чего, почему, бог его знает! И не разберешь. У меня, кажись, ни в имени, ни в фамилии и созвучия никакого нет. Да вот прилипло…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (поднимая бровь): Представьте ж, а ведь я почему-то и думал, что так-то вас прозывают. Причем, именно что Капитошей.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (ничуть не обижаясь): Должно, слышали где…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (наливая рюмку и выпивая): А что до имени моего, Зинаида Сергевна, то имя сие мне истинно крест. Так то родителю моему покойному попенять надо, потому как его, должно, фантазия… Ничья больше… А иначе как за фантазию я это почитать не могу, ведь если по здравому смыслу рассудить, то покойник явно какое-то намерение на будущность мою имел. Да то не учел, а что коль намерению тому не оправдаться, и вразрез фантазии той быть мне участковому!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, батюшка, слов-то ваших я никогда не понимала и не пойму. Одно в утешение, что сидим вот так мирно, да тихо, да разговариваем. Так вы бы, Эгмунд Арнольдыч, все ж новость какую нам рассказали. Бываете ведь везде. Ведь, чай, и у Пижонковых были, и у Пономаревых?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Был, матушка, был. Как не быть?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что ж они?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Известно что, все так же, матушка. (отправляет в рот малосольный огурец и ветчину) Сидят и жрут! И Пижонковы, и Пономаревы, и Прощенкины, и даже Недотрогова наша, Инесса Владимировна, генеральша… И у всех вот так же, огурчики, да сыр, да ветчинка, да колбаса, да картошечка. Да и водочка, что ж греха таить! Аж-но, умаялся! (здесь и далее подливает себе водки, пьет и закусывает) И везде разговоры, доложу я вам, и фантазии самые разные, самые необыкновенные, так что только диву даешься. Потому как русский человек без фантазий ни-ни. И темы всё такие отвлеченные, нереальные, самые общие темы, но и самые же обширные: о глобализации, о сионизме, о политике, о марсианах, так что взором будто вот так прямо за горизонт! А вот чтобы настоящего, дельного, умного чего, в разговоре не встретишь… Нет… Ведь образованного человека поди и не сыскать… Ведь вот хотя б и вы, доктор… то есть, учитель… уж вы простите меня, но ведь вы, батенька, элементарно необразованны… Вы вот давеча иронизировать изволили про депутатов, да про зарплату свою… А ведь если рассудить по совести, так ведь оно и выйдет, что вы только лишнее еще получаете, потому как не за что вам зарплату вовсе платить!…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (потерявшись): Так ведь я, Эгмонд Арнольдович, не то чтобы…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (не слушая): Или вы думаете, я вас обидеть хочу? Нисколько! Я, батенька, и про себя то же скажу. Ведь я что? Только порассуждать горазд. А о деле меня спроси, о моем то есть настоящем деле, так я даже кодекс уголовный не знаю. Решительно не знаю, батенька, так что устрой мне по форме экзамен, срежусь! Непременно срежусь! В момент!... Вот так-то и все. Зато уж порассуждать мы первые! И ведь, если начнет русский человек рассуждать, то бог знает куда его занесет. Особенно, если человек образованный. И начнет-то вроде ничего, как вот нынешний литератор какой о Пушкине, да кончит непременно глупостью. И ведь что самое обидное, глупостью самой пошлой, потому как нет в русской мысли осанки! Ведь у русского человека мало что глупость, а еще и то скверно, что глупость эта некрасива. Вон француз, закон свой глупый издав, о чем думал, о чем радел? О винограднике! О благородной лозе! А у нас одно растение – картошка, а что не картошка, то лопух!... Так-то… Вот вы, батенька, тосковали тут про прежние времена! А что прежние времена? Ведь это всегда так у нас было! Фантазии! А вперед фантазии – желудок! Вы литературу-то нашу почитайте! Все разговоры, да за разговорами холодная говядина, да водочка, да грибочки в сметане, да самоварчик в три часа ночи! Жрут и страдают! Страдают и жрут! Так ведь и сейчас все то ж! И ведь что удивительно, зарплаты у всех нищенские, пенсия гроши, а мясо на стол три раза в день! Да не только мясо, а вот как у Зинаиды Сергевны, и водочка, и огурчики, и простокваша, и помидорчики, и ветчина! А ведь если подумать, то пища-то эта вкупе тяжелая будет, нездоровая в смысле пищеварения! От того и фантазии, разговоры, темы сами такие нездоровые! А ведь это все одно что про Гондурас! И куда не придешь, где ни покажешься, все сидят да жрут, жрут да тоскуют, да поминают прежние времена. А то лишь тоскуют про прежние времена, что в прежние времена жрали больше!... И так вот находишься за день, насмотришься на все это и самому в голову такие фантазии полезут! И мыслей все так много, да и разные такие, что рука сама вдруг и потянется к табельному оружию! Благо оно всегда при мне!...

 

Оставляет надкусанный огурец и, подперев щеку рукой, сидит, задумавшись, вяло дожевывая. Зинаида Сергеевна и Борис Леонидович в испуге смотрят друг на друга. Спускаются легкие сумерки.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (потеряно): Я, Эгмонд Арнольдович, конечно очень вас уважаю…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (не слушая): А что это, Зинаида Сергевна, будто чернеется что-то?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (вздрогнув ): Где, батюшка?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: А вот на дереве… Я вот все сижу, да смотрю, а оно все чернеется… Я смотрю, а оно чернеется…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Уж не знаю чему бы это быть… А не посмотреть ли? (встает, нерешительно направляется к вязу) Уж я вроде из ума не совсем выжила… (приблизившись) И не знаю я, батюшка, чему бы тут чернеться, да только я сослепу ничего не разберу…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (спохватившись): Так ведь это, должно, моя шляпа…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А и правда, батюшка, это, вишь ты, как Борис Леонидыч дрова-то рубил, он шляпу на сук и повесил. (тянет руку, чтобы снять)

 

Участковый тяжело поднимается. Качнувшись, опирается рукой о стол.

 

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (спокойно, но твердо): Стойте, Зинаида Сергевна…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (оборачиваясь с поднятой рукой): А?

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (доставая из кобуры пистолет и направляя на Зинаиду Сергеевну): Вы… того… не шевелитесь…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (в оцепенении смотря на пистолет, роняет шляпу): Так ведь…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (целясь, Зинаиде Сергеевне): Чуть… правее… И руку… руку повыше…

 

Зинаида Сергеевна, застыв с поднятой рукой, в немом изумлении смотрит на направленный на нее пистолет.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (в испуге приподнимаясь, тихо): Эгмонд Арнольдович…

 

Участковый стоит, направив на Зинаиду Сергеевну пистолет и прицеливаясь. Пауза.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (также тихо, почти шепотом): Эгмонд Арнольдович…

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ (поворачивая голову, рассеянно): А?

 

Пауза. Участковый бессмысленно смотрит вокруг. Потом медленно опускает руку и с нескольких попыток засовывает пистолет в кобуру. Пауза. Берет со стола фуражку и, надев, нетвердой походкой направляется к калитке. Останавливается, как бы вспомнив о чем-то. Смотрит на свой велосипед. Оборачивается.

 

ЭГМОНД АРНОЛЬДОВИЧ: Так я, Зинаида Сергевна, это самое… супругу-то к вам пришлю… Насчет огурчиков… Уж вы не забудьте…

 

Берет велосипед. Выкатывает его через калитку. С нескольких попыток садится и отъезжает, с трудом удерживая равновесие. Слышно слабое дребезжание велосипедного звонка. Дребезжание затихает. Некоторое время Зинаида Сергеевна и Борис Леонидович остаются в том же положении, смотря ему вслед: Зинаида Сергеевна у вяза с поднятой вверх рукой, Борис Леонидович – замерев, чуть пристав с кресла и обеими руками держась за подлокотники.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (опомнившись, стремительно подбегает к Зинаиде Сергеевне): Зинаида Сергевна!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (опускает руку, пошатнувшись): Ох!...

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (в волнении, поддерживая ее): Зинаида Сергевна, голубушка! (ведет ее к столу и усаживает в кресла)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Ох, страху-то я нынче натерпелась! Страху! Да что ж это такое, прости господи!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Зинаида Сергевна, вам бы валерьяночки! Я щас… Я щас (суетится вокруг, не зная, что предпринять)

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Господи! Да как он меня не пристрелил-то?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (тараторит): Не пристрелил, не пристрелил, Зинаида Сергевна… Слава богу, все обошлось…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: А я уж думала, батюшка, тут и конец мой пришел…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Все обошлось… Все обошлось, матушка… А дайте-ка я вас лучше шалью укутаю… (неумело подтыкает со всех сторон наброшенную на плечи Зинаиды Сергеевны шаль) Вот и славно…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да вы сядьте, сядьте, Борис Леонидыч, ведь, чай, самого, от страха ноги не держат…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Сяду, матушка, сяду… Да рядышком… Вот тут… (пододвигает поближе свободное кресло, садится рядом. Успокаивая, поглаживает ее по руке).

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с тревогой): А говорил-то, говорил-то как! Уж я думала, отец мой, никогда и не остановится! Да чудно все как! Слова вроде знакомые, а смысла-то не разобрать! Уж вам не показалось, батюшка, что речи-то у него больно странные?

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (вздрогнув при воспоминании): Странные? Да он сумасшедший, Зинаида Сергевна! Сумасшедший!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (в испуге): Да неужто?!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Говорю же вам, он не в своем уме! Я уж давно к нему приглядываюсь!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Полно, полно вам, батюшка, меня пугать!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Уж мало что выходка его, а вы вслушайтесь, вслушайтесь только что он говорит! Поговорками латинскими, да цитатами, да все о русской литературе. А ведь участковому это как-то совсем не к лицу, неприлично даже, так что словно какой водевиль!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА: Да что ж вслушиваться, батюшка! Все одно мне, дуре, ничего не понятно! (спохватившись) Ох… Да не забыть бы Любовь Петровне, супруге его, снесть малосольных огурчиков! Ведь просил! Ох… (успокаиваясь, берется за оставленное давно вязание)

 

Борис Леонидович в изумлении смотрит на нее. Пауза. Зинаида Сергевна вяжет.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Да что вы такое говорите, Зинаида Сергевна! Как, огурчиков?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (виновато): Так что ж…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Да вы… вы сами, Зинаида Сергевна, не в своем уме!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (тревожно): Полно, полно, батюшка, уж хоть ты-то не заводись.

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Тут все! Все посходили с ума! И участковый наш, и вы, а Иван Тихомирыч подавно! Да разве вы не сумасшедшая, Зинаида Сергевна, что живете с ним?!

 

Встает. В волнении ходит у нее за спиной. Зинаида Сергевна, потупившись, вяжет. Борис Леонидович видит свою шляпу, подбирает ее, продолжает ходить, нервно теребя поля. Останавливается.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: А я? Я разве не сумасшедший? Что все еще люблю вас! Хожу сюда! Чего-то жду!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (все также потупившись, лишь машинально продолжая вязать. Тихо): Полно… полно, Борис Леонидыч, сердце себе бередить… (опускает руки на колени с вязанием)

 

Борис Леонидович смотрит на нее сзади. Садится рядом. Берет за руку. Некоторое время сидят молча.

Из дома тихо выходит Иван Тихомирович. В руках у него топор. Во время разговора неслышно подходит и останавливается позади Зинаиды Сергеевны и Бориса Леонидовича. Темнеет.

 

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (с нежностью гладя руку Зинаиды Сергеевны, смотрит перед собой): А помните, Зинаида Сергевна, как гуляли-то по вечерам?

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (поднимая голову, с грустной улыбкой смотрит перед собой): Помню, Борис Леонидыч, как не помнить!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (с нежностью гладя ее руку, смотрит перед собой):  Встречал вас… цветы дарил…

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с грустной улыбкой смотрит перед собой): И цветы… цветы дарил…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ: Так ведь помните! Помните еще!

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с грустью качая головой): И стихи… стихи всё читал!

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (наклоняется и припадает губами к ее руке. Тихо): Зина!...

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (гладя его лысую голову, с грустной улыбкой): Кудрявый был…

 

Оба остаются в этой позиции. Зинаида Сергеевна слегка покачивается, словно в такт своим мыслям.

 

ИВАН ТИХОМИРОВИЧ (стоит позади них, ничего не замечая и все также держа топор у груди. Смотря в зал): А я ему и говорю: что ж, братец, давно ты на почте служишь? Давно, говорит, Иван Тихомирыч, давно… почитай уж четвертый десяток пошел… А знаешь ли ты, говорю, братец, что в некоторых странах почтальоны приравниваются к военным срочной службы?... Нет, говорит, Иван Тихомирыч, давно служу, а про то не слыхал… Так вот, говорю, братец, это верно, уж ты на слово мне поверь и службу-то сослужи… Видишь вот этот топор?... Так вот возьми его и иди ночью на перекресток семи дорог, где лежит большой камень… Иди и не оглядывайся… А как дойдешь, вырой под камнем ямку и топорик туда положи, а землю-то заровняй… Да смотри, чтоб никто не увидел… И тогда службу ты сослужишь великую… Потому что сбились мы, братец, с курса, сбились… И координаты, братец, не те…

 

ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА (с грустной улыбкой): Боренька… как вы постарели…

БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (в восторге, шепчет): Чудная!... Чудная!...

 

Затемнение. Занавес

 

8 –14 июня 2008